Нескучный дуэт

4

Утро не задалось, он с тоской смотрел сверху на вспышки от разорвавшихся снарядов. Огромные бомбардировщики были с высоты похожи на навозных мух, кружащихся над мясом. В голову лезли только банальные метафоры вроде последней.

Неужели этот задымленный, серый и дрожащий от ненависти мир был однажды создан им. Резко развернувшись от края обрыва, не оборачиваясь на это мрачное величие, он побежал. И только далеко углубившись в тенистые аллеи сада остановился. Из зелёного варева листьев и цветов доносилась музыка. Стало легче дышать. На заборе сидели ангелы, их было двое.

Двое музыкантов на маленькой сцене. За плечами каждого долгий путь Художника. У каждого свой. Сергей Клевенский – как это теперь принято говорить, мультиинструменталист, ему равно подвластны кларнет, волынка, флуер, хурусе. Мариан “Марио” Калдарару – перкуссионист, который звуковое пространство творит сам в прямом и переносном смысле. Почти все его инструменты сделаны собственными руками. Оба – сложившиеся Мастера. И вот маленькое, почти коммунальное пространство зрительного зала должно теперь стать общим домом мыслей, и смыслов, и звуков.

Звук волынки, тягучий, как смола на коре сосны, глухие, как уханье филина, удары барабана опрокинулись на него как ушат холодной колодезной воды. Нет, это не он разрушил гармонию мира, он её сотворил, нет, это не он научил их убивать себе подобных, он их создал. Он бесконечно устал от их глупости, алчности и жажды крови. Хватит, пусть поживут день без него. Он объявит себе выходной и накроет стол.

Над столом, где теплым светом охры отражается керамическая перкуссия, сотворённая руками Марио, поблескивает металлический гонг. Вся программа выстроена в духе эллиптической новеллы, захватывает сразу и целиком. Захватывает насыщенностью звучания и яркостью образов.”Интро” с первыми глубокими ударами гонга; холодящими душу звуками смычка, отдирающего ноты от тарелок, вырывает слушателя из повседневности в единый миг и насовсем. Волынка своим архаичным звучанием превращает композицию в притчу о бесконечности мироздания, по темным глубинам которого блуждает наша душа, как Сталкер в поисках золотого шара. Ведь в нём таится “секрет счастья для всех и даром”.

Даром божественным (он иронично улыбнулся на этом слове) эти двое точно наделены. У него сладостно заныло под сердцем от их музыки. А под яблоней уже накрывали белой скатертью стол, за спиной в обрыве мироздания всё утихло. Они там внизу пытались осознать новый день без него. Он же просто захотел сделать паузу.

Композиции без пауз плавно перетекают одна в другую. Смешение инструментов и стилей естественно и неоспоримо. Слушателю не остается места для анализа, ему лишь дан шанс на катарсис.

В композиции “Арабеска” мощному звучанию электронного кларнета противостоят драмы: переливчатый рик, поскрипывавший кахон и восточная дойра с её сладковато-сухим звуком. Использование в композиции гармонайзера и лупстанции сгущает музыкальное пространство до черноты шведского глёга. И поэтому столь естественен и ожидаем, вожделенно предвосхищаем переход в композицию “Шведская нотка”. В ней арабский даф и шведская волынка восстанавливают равновесие мира.

Музыканты используют прием контраста. Оба центра – две истории, арабская и шведская – взаимодействуют друг с другом, создают эллипс вокруг двух центров, не давая таким образом слушателю времени выпасть из фантазийно-сотворческого состояния.

Состояние ничегонеделания было ново для него. За столом собралась странная разношёрстная компания. Он их не звал. Они пришли сами. Праведники получали место в его саду после того, как проходили сложный путь безгрешной жизни, сбивая в кровь ноги о камни собственных грехов и сомнений.

Пестрая же толпа детей, шутов, музыкантов и врачей появилась в вечнозеленых кущах сама, через какое-то особое окно в вечности, и он был этому смиренно рад. Их шумная толпа, расцветившая белое полотнище скатерти, наполнила сад непривычным гудением карнавального шествия.

Карнавальное многоцветие звуков композиции “Ужин в Рио” усиливается за счёт использования лупстанции. Музыканты как будто подвешивают звуки на гвоздь в пространстве Универсума. Они, эти звуки, как тени из романа Шамиссо, начинают жить своей жизнью, корча нам рожи, вырывая восторженные вздохи, ударяя по нервам насыщенным звучанием клавеса. Клевенский врывается со своими изысканно-залихватскими импровизациями на кларнете в ритмическое пространство Калдарару (шейкер, кахон, самба- свисток) и из этого пёстрого разноцветия рождается общее музыкальное пространство.

Пространство сада наполнилось разноязычной речью. Он взирал на эту многоцветную, как лоскутное одеяло, толпу с отстранённым (в силу имиджа) и тёплым (в силу сиюминутного внутреннего состояния) чувством. Ему впервые за долгие века было хорошо, как тогда, на седьмой день творения. Он тогда был счастлив и доволен, а в саду к языку прилипал вкус медово-сладких молдавских яблок.

Композиция “Хора Флуера” начинает звучать в нас с первой ноты. Она как ветка, полная цветов, запахов и листьев” (Ю.Олеше) и сочных яблок. Две молдавские мелодии переплетаются, расцвечивая друг друга. Потрясающее владение тобой Марианом Калдарару слушатель воспринимает естественно-восторженно. А вот аутентично-филигранное исполнение импровизаций на флуере Сергеем Клевенским – арбатским виртуозом – убеждает нас во вненациональном характере таланта и особом вневербальном уровне понимания у художников. И от осознания этого хочется наконец вдохнуть.

Но музыканты, как опытные рассказчики (Сергей Клевенский – хурусе), уводят в композиции “Хурусе” высоко в горы нашего воображения. Марио создаёт звуковой фон (коубелы,оушендрам), утверждая нас в мысли, что умные не столько ищут “одиночества, сколько избегают создаваемой дураками суеты”.

За столом без суеты и громких возгласов текла мирная беседа. Дети играли яблоками в траве, шуты позвякивали колокольчиками на дурацких колпаках, врачи солоно шутили о здоровье бессмертной души, а музыканты…музыканты конечно же играли. Одно не давало ему полного покоя, тишина из обрыва оставленной им на произвол судьбы планеты. Отсутствие каких бы то ни было звуков холодило спину.

Тягучий звук электронного кларнета, как будто прибитый гвоздем вечности к небосклону мироздания, заставляет слушателя выпрямить спину и глубоко вздохнуть в ожидании нового наплыва эмоций.

Завораживающее соло дафа и неожиданно вступившая, как необузданный конь, волынка. Гармония сочетания, казалось бы, несочетаемого – характерная черта этого музыкального откровения двух мастеров. Они не хотят никого поражать и удивлять, они просто живут в согласии с мировой гармонией. И поэтому столь естественно перетекает эта композиция в многоголосный “Наигрыш”, где вистле Сергея “разговаривает” с барабанкой Мариана, а даф вторит волынке.

Он не разговаривал ни с кем за столом, да и зачем, здесь были те, в чьих сердцах он просто жил. Ему тут ни клали поклонов, не жгли свечей и не курили фимиама. Он был для них как воздух и вода, само собой разумеющимся. Именно так, как он и мечтал в тот самый седьмой день. Но поэтому они и здесь, а не там, где его самого вчера вместе с нищими музыкантами не пустили в храм.

Они не отпускают слушателя ни на минуту, они словно ловят его в силки звука. И вот просвирелка зовёт в новое музыкальное путешествие, имя которому “Северное настроение”. Неожиданно вступившая из звукового пространства керамическая перкуссия в руках мастера готовит варево неожиданных пассажей. От них перехватывает дыхание.

Концерт с каждой композицией набирает обороты, виртуозно сплетая нить повествования в единый музыкальный ковер. Лёгкость, с которой просвирелка уводит нас в “Кельтскую” можно сравнить, пожалуй, лишь с проворными пальцами самих музыкантов, летающих по клапанам кларнета или над мембраной барабанов.

Кажется эта сладостная мука не отпустит никогда. И поэтому холодноватая прохлада звуков электронных духовых и лёгкий ритм керамической перкуссии в композиции “Танец китайского мандарина” дает возможность сбавить обороты эмоций и приготовить себя к завершающим аккордам этой виртуозно сыгранной новеллы.

Все давно разошлись и только эти двое продолжали играть. Он слушал кларнет и перед его мысленным взором проносились огромные самолёты, сверху похожие на серебристых мух. Кахон как будто отсчитывал последние удары сердца загнанного человечества. Он встал и пошел из сада в сторону обрыва.

В день, когда Бог решил вернуться на землю, ангелы сидели на заборе. Их было двое.

Автор публикации:

Evelina

Эвелина Киллинг-Бирюкова

Kреативный директор продюсерского центра eArt GROUP